Музыка для чайников

Беседа с Псоем Галактионовичем Короленко

«…Некто приходит к психоневрологу, потому что его направил глазник. По профессии он — музыкант, у него красивый голос, он чертовски популярен. Но с некоторых пор принимает человека за парковочный автомат, шпили Манхеттена за средневековые башни, а чертово колесо за снежинку. "Как же он справляется?" — спрашивает доктор у жены пациента. Та объясняет, что каждый его жест, каждый шаг с утра до вечера программируется какой-нибудь музыкой. Он должен омузыкалить мир, потому что иначе мир представляется некой десемиотизированной системой. Доктор приходит в восхищение, и когда наш герой спрашивает: "Ну что, доктор, я интересный пациент? Что мне делать?" — доктор отвечает: "Единственное, что я могу пожелать, это больше музыки". Таков сюжет оперы культового композитора современности Майкла Наймана "Человек, который принял свою жену за шляпу", поставленной полгода назад в Москве. "Я не странный, а слепой", — говорит герой этой оперы. Что, как видим, является на самом деле метафорой. Чем интересна эта метафора? Мы чаще всего слушаем музыку не ушами, а семиотическими кодами. Услышав ту или иную музыку, мы спешим вынести свой окончательный и безапелляционный приговор: "А, это попса. Это шансон. Это барды". Образ музыканта (истинного музыканта), который научился не видеть там, где все видят, научился не понимать там, где все понимают, — это призыв слушать музыку органом слуха, а не органом вкуса. И здесь я выступаю скорее за крайнюю всеядность, за некоторое "безвкусие", если угодно. Только когда мы не вооружены нашими вкусовыми пресуппозициями, мы можем расслышать все во всем».

Историю про «слепого музыканта» Псой Галактионович Короленко (поэт, музыкант, шансонье, если угодно, человек-оркестр) рассказывал, не переставая при этом чем-то хрустеть, о чем-то затягиваться, что-то с нечеловеческой скоростью строчить на клавиатуре — со свойственным ему темпераментом и тотальностью. Редакцию, т. е. Евгению Воробьеву и Санджара Янышева, эта история настолько тронула, что разговор (в продолжение услышанного) не заставил себя ждать.

Е. В.: Итак, современная музыка в современном, типа, контексте. Где ее искать? Есть консерватория, есть телевизор, на худой конец. Но этого всего или слишком много, или слишком мало для человека, который вообще не врубается. Для меня, вот, например.

Псой: Нужно сделать так: хорошенько сосредоточиться (можно закрыть глаза) — и попробовать послушать все, что происходит вокруг. Но — послушать сигналы, не считывая их. Любые сигналы. Например, детский крик. Лучший способ слушать детский крик — это воспринимать его наряду со всеми другими звуками, не отдавая себе отчета, что это крик ребенка… Лай собаки перестанет быть лаем собаки. Шум поезда перестанет быть шумом поезда. Это будут просто звуки, которые ничего для нас не значат — вообще.

Е. В.: Ты даешь некое руководство?..

Псой: Я сейчас говорю парадокс: это один из лучших способов увидеть музыку.

С. Я.: А такая ситуация: человек приходит в консерваторию. Он никогда не был в консерватории и пошел туда просвещаться. Он садится. Включается оркестр. У человека нет системы измерения. Нет точки отсчета. Для него это было всегда какофонией и хаосом. Он ищет ритм. Потому что музыка — это: там-там-там. И там этого нет.

Псой: Теодор Адорно в своем известном афоризме (не про то, что «после Освенцима нельзя писать стихи») — в статье о популярной музыке говорит примерно следующее. Под популярную музыку можно слушать что-то другое, думать или что-нибудь делать. А под классическую — нельзя, потому что там есть непредсказуемые структуры. Мы не знаем, как она будет развиваться. Если человек ждет от классической музыки ритма — он будет разочарован. Многие люди ходят в консерваторию и кривят душой. Они ходят на модных исполнителей. Как в рассказе у Жолковского — про вошек-то. «Бранденбургский концерт». Там один из героев говорит, что он не может отличить не только Рихтера от Гульда, но и Баха от Гайдна или Моцарта.

Е. В.: Это естественное состояние многих современных людей.

Псой: Безусловно. Но при этом они ходят в консерваторию и кривят душой. Я предложил бы поступить вот так, как я уже сказал. Когда мы слушаем окружающую среду, там точно нет ни ритма, ни даже мелодии. Если человек поймет, почувствует изнутри, что это музыка, тогда ему легче будет слушать и классику. Важно только не обманывать себя и не впадать в «виноградовщину». Была такая Виноградова, которая вела передачу для юношества. Женщина рассказывала молодежи о Шумане, о Шуберте, давала слушать и объясняла «про чего это». В этом месте Бетховен вспоминает свое трудное детство, в этом сочувствует борьбе угнетаемых масс, в этом он медитирует на тему природы… И зритель побуждается произвольно интерпретировать некоторые куски музыки, как если бы это было словесное сообщение. Нас и в музыкальных школах учили, как должна выглядеть грусть, как должна выглядеть печаль.

Е. В.: А деваться от этого куда?

Псой: Путь есть. Если человек хочет подойти к этому сознательно, к воспитанию своего не вкуса, а слуха… Когда он слушает окружающую среду, в которой может и пение птичек прорезаться, и грохот поезда, он понимает, что никаких заранее заданных в культуре настроений концептуального характера (типа тоски, печали) он не услышит. Может быть, он переживет какие-то новые эмоции, которые никак не называются в культуре. Катарсис возникнет из некой пустоты…

Е. В.: Это «восточный» путь?

Псой: Назови хоть «востоком». Восток — это тоже концепт. Мы можем здесь пойти отчасти вслед за Дзеном. Хоть мы и не буддисты, мы живем в христианской ойкумене, но мы все-таки понимаем, что заранее заданные эмоции это… некие такие рамки. А музыка — нечто очень медитативное. Этим она и отличается от, например, поэзии. Даже некоторую поэзию рекомендуется слушать чисто ушами, отвлекаясь от смысла. А уж музыку-то — сам Бог велел. Поэтому если мы послушаем музыку Баха, как слушали пение птиц, плеск воды и всякое такое, то уже не будем себя программировать на настроения, описанные в культуре (тоску, грусть, печаль) — в кавычках и рамках. Мы переживем эмоции, которые никак не называются. Это катарсис, да.

Е.В.: Это по Мандельштаму: «Быть может прежде губ уже родился шёпот, И в бездревесности кружилися листы…»

Псой: «…И те, кому мы посвящаем опыт, До опыта приобрели черты». Или как тот же Мандельштам сказал: «Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть…». Но дальше? Что будет с нами, когда мы будем слушать ритмизованную музыку или песню? Можем ли и это слушать так же свободно, или мы будем в рамках куплетно-припевных форм, языка, текста?

Е.В.: Я постараюсь развить то, что ты говоришь. Представим себе такую противную, грубую попсятину. Почему бы нам себе ее не представить? Она ведь работает примерно так же, бьет мимо сознания, куда-то туда, в глубинные структуры, в нашу подкорку…

Псой: Ну, например (поёт): «Называй меня зайка, называй меня котенок, называй меня львенок, называй меня слоненок…». Ты понимаешь, что это бред сивой кобылы. И кто-то может сказать: «Это же попса. Не надо ее слушать». Может быть, не надо, но о чем говорит эта попса? Послушай эту попсу. Она тоже о чем-то может тебе сказать.

Е.В.: Получается, что мы приравниваем какие-то вещи. Мне как бы все равно, что я буду слушать: «Темперированный клавир», «Бранденбургский концерт», или вот это вот, то, что ты сейчас спел. То есть фаст-фуд такой музыкальный?

Псой: В сравнении с фаст-фудом есть что-то оценочное. Есть сласти, например, прекрасные восточные сладости, рахат-лукум, но бесполезные для здоровья, а есть, к примеру, здоровая пища какая-то, да? Сравним попсу с бессмысленной, но вкусной такой…

Е.В.: Это жвачка.

Псой: Жвачкой. Но мы жуем жвачку?..

С. Я.: Еще одна ситуация. Человек, который никогда специально не слушал, скажем, классическую музыку и не понимает ее. Может быть, для него есть такой выход: покурить траву, принять наркотик? Слушать музыку в этом состоянии, а потом из этого состояния вытащить ее в повседневность?.. Наиболее «кастанутая» часть меломанов, возможно, так и делает. В измененном состоянии сознания музыка, по-видимому, воспринимается по-другому. Где-то на подсознательном уровне человек запоминает этот кайф, это чувство. Нет?

Псой: Я допускаю, что такой опыт существует. Я даже некоторые песни понял, когда покурил немножечко конопли. Стал лучше понятен текст, музыка. Но это произвольное случайное стечение обстоятельств. Конопля может, в принципе, что-то высвечивать, но она не приводит тебя в другой мир. Это как электричество. Ты включил, оно что-то освещает, но при тусклом свете это тоже можно разглядеть. Просто надо больше напрячься. А вот если человек примет галлюциногенов, какой-то очень сильный наркотик употребит, он может вообще в эту музыку не въехать, потому что это его отделит от реальности. В сущности, сама музыка является наркотиком, поэтому было бы странно принимать один наркотик, чтобы попасть по действие другого наркотика. Надо научиться использовать музыку как наркотик, а не принимать наркотик, чтобы слушать музыку.

Е. В.: А теперь поговорим о функциях музыки. Допустим, где она может жить? На улице живет. Там у нее одна функция. Живет в зале концертном. Это другая функция. Может жить в доме. Когда музыка живет в доме — что она собой представляет, и что она там делает?

Псой: Я отвечу на этот вопрос, но сначала, может быть, чуть-чуть разовью одну тему. Есть песни, в которых текст претендует на некоторую причастность к поэзии, к высокой культуре, и песни, в которых текст нарочно так устроен, что чем меньше связи у него с большой культурой — тем лучше. Это разные жанры. В любом случае это песни. В любом случае это текст. Песня — это, во многом, текстоцентричная музыка. Когда мы слушаем песню на иностранном языке, которым не владеем, то этот язык сам звучит для нас как музыка. И это может быть совершенно глупая песня. Вот, Ив Монтан. Или «Beatles» — там вообще такая мутотень. А когда знаешь английский чуть-чуть хуже, некоторые слова ключевые внедряются в сознание и думаешь: «А может быть, это высокая поэзия». «Beatles» — в основном «любовь-морковь». И тем не менее это ближе к полю интеллектуальных ценностей и канону определенных интеллектуалов. Или «Army of Lovers» — казалось бы, дрыгайся, пляши, но на самом деле там же интереснейшая поэзия. Очень тонкая, просто модернистская поэзия. А один из участников группы является автором серьезной социологической работы. Все остальные тоже умные мужики. Они тщательно продумали свой имидж. Не нужно говорить заранее, мол, вот это попса. Необходимо доверие. Как к тому же Дзену. Откройся. Даже если это не твоя любимая музыка. Попробуй сделать вид, что не понимаешь значение слов. Тогда ты услышишь просодию, интонацию, услышишь обаяние языка вне значения слов, некое поверхностное, надвербальное, надсловесное сообщение — в сочетании с музыкой. Ты услышишь речь как музыку. И ты получишь более свободное, непредвзятое переживание, не загнанное в рамки каких-то вкусов, оценок, идеологий. Получишь шанс услышать «Трёхгрошовую оперу» в еврейских куплетах, а в детских песенках из мультфильмов — что-то еще…

С. Я.: «И Моцарт с флейтою, и Шуберт в птичьем гаме…»

Псой: Да, и Шуберта услышишь в птичьем гаме. Вот именно.

Е. В.: И всё-таки: музыка в доме.

Псой: Музыка может помочь человеку открыть глаза. Бывает. утром совершенно не хочется вставать. А если поставил «Ramschtein», например, то сразу просыпаешься. Выпиваешь кофе, принимаешь душ. Слушаешь «Ramschtein» — и ты уже свободен для новых дел. Бывает разная музыка для разных настроений. Я люблю музыку слушать в кухне. Это помогает мыть посуду. Есть полушария, которые отвечают за транс, интуицию, спонтанность, шаманское начало, иррациональные какие-то движения, воображение. А есть полушарие, которое отвечает за технику, практику, навык, рутинные процессы…

С. Я.: Полушарий гораздо больше, чем два?!

Псой: Назовем их извилинами. У некоторых людей сильно развита извилина, которая отвечает за техническую, практическую, рутинную сторону. Внешне это может проявляться как неприспособленность к быту, рассеянность. В доме стоит бардак. Такой человек очень часто не может собрать в кучку свои вещи — как и мысли. Я лично такой человек, во многом. Но когда я включаю музыку — я могу быстро навести порядок в доме. Могу скорее убраться в комнате под эту музыку. «Эмоциональная» извилина помогает…

С. Я.: Это должна быть строго ритмизованная музыка или — все равно? Даже наигрыш флейты индийской?

Псой: Я слушаю такую музыку, к которой я очень привык, и которая уже стала частью меня. Я подключаюсь к музыке, подзаряжаюсь ею. И тогда я могу делать автоматически то, что без музыки требует напряжения.

С. Я.: А ею может быть собственная музыка? Не та, которую ты придумал раньше, а та, которую изобретаешь в этот самый момент?

Псой: Нет. Когда я занят какой-то рутиной, мне трудно сочинять музыку. Я могу сочинять, когда еду в метро, когда иду по городу, когда я занят чем-то таким, что не требует сосредоточения. Процесс сочинения музыки сам является во многом рутинным, техническим. Само хождение по улице является вспомогательной медитацией, а музыка — как в той сцене мытье посуды. Это разные вещи. Но если я уже сочинил музыку, я могу пользоваться ею как чужой. Ведь как я начал сочинять? Мне хотелось побольше новой интересной музыки. Я ощущал потребность в каком-то бунте, в каком-то выходе за пределы. И я понял, что хорошее средство получить такую музыку — это сочинить свою. Она будет идеально удовлетворять мои запросы. Я сочинял музыку для того, чтобы было что послушать. Функционально между своей музыкой и чужой я разницы не вижу. Я для этого их и сочинял, чтобы было еще несколько новых песен.